Волга – река-труженица. Когда бы на нее ни взглянул, она тянет груженые баржи, подгоняет прогулочные катера, встречает и провожает пассажиров в дальние и ближние города.
И выглядит она по-деловому. Нижний Новгород спускается к Волге серыми бетонными плитами, кое-где прерывающимися ступенями, качается у берега маленькими пирсами, к которым время от времени швартуются катера и пароходы. А противоположный берег словно вообще не касалась рука человека – зеленые заросли, цветущие поляны, песочные берега…
Если подняться по Чкаловской лестнице к стенам древнего Нижегородского кремля, то можно почувствовать внутреннюю сущность этой трудолюбивой реки. Даже в яркий солнечный день Волга – стального цвета, как и подобает рабочей реке. Разве что яркое летнее солнце нет-нет да посеребрит взъерошенные ветром барашки волн, или закат бросит на натруженную поверхность нежный улыбающийся луч.
Это только на первый взгляд кажется, что вечные воды великой реки хранят ее трудовые достижения в тайне. Приглядитесь… Вот тут прошла груженая баржа, оставив глубокую темную колею прямо посередине реки. А здесь, ближе к берегу, пролетел легкий катерок, только слегка смяв водную гладь. Вот ровный и глубокий след от пассажирского теплохода, прошедшего против течения. А это – многочисленные борозды от бесконечных тягачей и барж…
Взглянув на Нижний Новгород – этот большой красивый город с Волги, вдруг понимаешь, что весь он, с его нижними и верхними набережными, изумрудными холмами, старинными кремлевскими стенами лишь обрамляет эту вечную и всегда прекрасную реку и лишь помогает ей трудиться – каждое мгновенье ее речной жизни.
Свидетели тому – маленькие улицы и переулки, ведущие со всех сторон к реке, съезды – Георгиевский, Казанский, Похвалинский, Зеленский, которые могут быть и есть только в таком городе на высоких холмах, спускающихся к самой большой европейской реке, умеющей жить, трудиться и давать жизнь каждому, кто облюбует себе место на ее берегах.
Нет, это была даже не она сама, а ее точный силуэт, прорисованный огнями на фоне бархата неба. Она стояла прямо на головах людей, торжественно возвышаясь над людским морем. И даже огромная Луна не составила ей конкуренции, примостившись лишь где-то чуть выше ее половины. Я стояла напротив нее.
Мы смотрели друг на друга, глаза в глаза не отрываясь. Словно телепатически передавая мысли и узнавая на яву черты, которые многократно представлялись в мечтах, во сне, в грезах… Ровно в 10 вечера она исполнила свой приватный танец… только для меня… и для каждого в отдельности, кто наполнял то самое людское море, в котором она купала свои узнаваемые ажурные «ноги». И хотя огненная страсть появилась у нее только в начале XXI века, мне кажется, что и сто лет назад она точно также исполняла свой любовный танец, навсегда покоряя сердца тех, кто ее видел и чувствовал.
С того вечера, когда наши глаза встретились, она поселилась в тайном уголке моего сердца, а на ее ажурных фермах зажглась новая искорка – моей любви. Т. Ботэ
Когда будучи уже зрелым человеком, я начала заново учить иностранный язык, я поняла, что всё то, что впиталось в нас в детстве, что мы познали в юные годы, оно живо. И стоит только чуть сдвинуть пелену времени, за которой эти знания не были востребованы, как они предстают во всей своей полноте и яркости восприятия.
И неоднократно в жизни мы с вами снова и снова обращаемся к этим первым знаниям, ощущениям и впечатлениям, словно сверяя некую правильность того, что мы делаем, возвращаясь в начало, подписываясь той энергией истинного первого откровения открытия мира.
За свои первые 16 лет он еще не стал всемирно известным русским писателем, лакмусовой бумажкой загадочной русской души, певцом Петербурга, он вообще не написал еще ни одного произведения, но… Он стал шестнадцатилетним мальчиком с бесконечностью детских ощущений действительности, из которого вырастет, вызреет и останется в веках великий Достоевский.
Божедомка… Странно, но это название у меня, как говорят, находится в одной ячейке с именем Достоевского. И вовсе не потому, что он там родился, а по какому-то внутреннему смыслу. Божий дом… Туда свозили все неопознанные тела бродяг, складывали в общую могилу, наполняя ее по мере поступления и закладывая льдом – это и есть «божедомья».
Дом для убогих, для тех, кто нужен только Богу. Оттуда и название.
И больница, в которой служил батюшка великого писателя, – для бедных и малоимущих. В ней и родился Федор Михайлович в 1821 году вторым из восьмерых. И даже истории болезни, которые отцу приходилось пачками заполнять каждый вечер, назывались скорбными листами.
Но всё это всплывает, когда начинаешь погружаться в пучины прошлого, а сегодня перед нами предстает ухоженный сад, старинное здание за оградой, которое продолжает служить на благо здоровья людей, и уютная дорожка в левый флигель, где в двух комнатах жила большая семья Достоевских. Из него Федор Михайлович в 1837 году уехал в Санкт-Петербург, чтобы учиться, жить и стать тем, кем мы его знаем.
Как вспоминал сам Достоевский, вся квартира состояла из двух больших чистых комнат с кухней и передней. В этой самой передней и была отгорожена детская комнатка: темная, тесная, но с печкой. Какая бы она ни казалась нам сегодня, но вспоминая себя в детстве, мы очень любили именно такие таинственные закутки, в которых не было места ни взрослым проблемам, ни ежедневной обыденности. И какими бы ни были наши игрушки, для нас они оказывались самыми лучшими.
Надо отметить, что дети в семье Достоевских воспитывались в повиновении и даже страхе. Правила жизни были строгие и неуклонные. Росли они, как говорится, на глазах у родителей. Прогулки в больничной ограде, а связь с внешним миром – через больных и отчасти учителей, кормилицу и няню Алену Фроловну. Кстати, сказочные миры Жар-птицы, Синей Бороды, Алеши Поповича и многих других открывались детям именно через нее.
Безусловно, книги в жизни юного Федора Михайловича занимали огромное место. Уже в десять лет он прочитал Карамзина, вечерами вслух читали Жуковского и Державина, конечно, Пушкина. Были книги и из издававшейся в то время «Библиотеки для чтения». Но самой яркой, оставившей неизгладимый след, стала книга Иова. По ней матушка Мария Федоровна учила детей чтению. О ней Достоевский написал в романе «Братья Карамазовы» от лица старца Зосимы: «Была у меня тогда книга, священная история, с прекрасными картинками, под названием «Сто четыре священные истории Ветхого и Нового Завета», и по ней я и читать учился. И теперь она у меня здесь на полке лежит, как драгоценную память сохраняю».
В зале, в простенке, стоит ломберный стол. Его раскладывали каждый раз к приходу учителя. За ним четверо старших отпрысков Достоевских постигали азы математики и французского языка, латыни и русской словесности.
Надо сказать, что, несмотря на суровый и даже деспотичный нрав отца, он бы противником любых телесных наказаний. По этой причине он не отдавал детей в гимназию, где в то время практиковались порки, розги, стояние на горохе. Учителей приглашали домой, и во время учебы матушка с рукоделием всегда была неподалеку.
А с десяти лет обучение продолжилось в частных пансионах. Например, у француза Сушара, или в одном из лучших в то время в Москве интернатов Леопольда Чермака. Он был с литературным уклоном, как бы мы сказали сегодня, а по воспоминаниям писателя Григоровича, все воспитанники Чермака отличались выдающейся начитанностью в классической и современной поэзии.
Гостиная комната. Здесь каждый занимался своим делом или все вместе устраивали чтения вслух. Смотрю на очень аскетичную обстановку и стараюсь представить, кто где находился во время чтения. Мысленно пересаживаю, но всё равно получается по-моему, а не по-Достоевскому. Это всегда трудно – смотреть из сегодняшнего времени в прошлое и видеть только то, что было тогда.
За дощатой перегородкой – комната родителей – спальня. Такая же темная и маленькая, как и отгороженная детская. И в этой спаленке тоже свой дух и свои отношения – и счастливые, и трагические, и понятные только двоим.
«Любви моей не видят, не понимают чувств моих, смотрят на меня с низким подозрением, тогда как я дышу моей любовью. Между тем время и годы проходят, морщины и желчь разливаются по лицу, веселость природного характера обращается в грустную меланхолию, и вот удел мой, вот награда непорочной страстной любви моей; и ежели бы не подкрепляла меня чистая моя совесть и надежда на провидение, то конец судьбы моей самый был бы плачевный. Прости мне, что пишу резкую истину чувств моих. Не кляну, не ненавижу, а люблю, боготворю тебя и делю с тобой, другом моим единственным, всё, что имею на сердце», – такое письмо Мария Федоровна написала своему мужу через 16 лет совместной жизни, родив восьмерых детей.
Через полгода она угаснет от чахотки на этой самой кровати. В романе «Неточка Незванова» Достоевский переживет свои юношеские воспоминания ухода матери в образе своей героини Александры Михайловны.
Через два года, уже учась в Санкт-Петербурге, Федор Михайлович получит известие о кончине отца. Злые языки поговаривали, что его забили до смерти крепостные мужики за то, что он «портил» крепостных девок, но Достоевский до конца жизни так и не примирился с этой мыслью. Только спустя более 130 лет исследователи доказали, что Михаил Андреевич скончался от апоплексического удара прямо в поле недалеко от своего имения Дарового.
В разговоре с младшим братом Федор Михайлович о родителях говорил: «Да знаешь ли, брат, ведь это были люди передовые… А уж такими семьянинами, такими отцами… Нам с тобой не быть, брат!..»
Сейчас к музею присоединили еще три комнаты, в которых представлены книги писателя, вышедшие в мире, его письменный стол, в них проходят встречи и конференции, звучит музыка и вспоминают великого писателя.
Долго сижу напротив портрета Федора Михайловича, вглядываясь во что-то неуловимое.
Село Достоево в Пинском повете дало фамилию его предкам. Упоминают и Золотую Орду, и старинный литовский род, и польское дворянство. Но католичества род Достоевских не принял, многие его представители связали себя по жизни со служением Богу, став кто священником, кто протоиереем, кто попадьей. Его отец служил врачом в Бородинском пехотном полку и в Московском военном госпитале. Отец его матушки служил корректором в Московской духовной типографии. «Я происходил из семейства русского и благочестивого», – писал сам Достоевский.
И об этом – всё его творчество. О смысле жизни, о совести и желаниях, о свободе, о добре и зле, о вере, об ответственности, о судьбе, о людях… «Человек есть тайна. Ее надо разгадывать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком».
Может, напрасно мы всё время ищем национальную идею… Может быть, она у нас уже давно есть, своя, уникальная…
Вот такие сумбурные мысли возникли в моей голове во время встречи со следами жизни юного Федора Михайловича Достоевского в музее на Божедомке. И в который раз я убеждаюсь в истинности слов директора Русского музея Владимира Александровича Гусева о том, что музей – это приглашение к размышлению.
Что такое один мой день, проведенный в подмосковном Клину в Доме-музее П.И.Чайковского – мгновенье в масштабах Вечности.
Что такое день Петра Ильича Чайковского в Клину, наполненный рождением музыки, – целая Вселенная – бесконечная во времени и пространстве… Бесконечная в Высшем откровении творчества.
И мое мгновенье, как и миллионы других, лишь еще раз заставляет эту Вселенную звучать, снова и снова волнуя сердца людей и наполняя их души ни с чем несравнимым ощущением от прикосновения с гением, с чудом, с творчеством…
Снова и снова возвращаюсь к большому фотопортрету Петра Ильича Чайковского в прихожей. Хочется смотреть в глаза человека, для которого в музыке не осталось ничего не познанного, который разговаривает языком музыки столь же ясно, образно и проникновенно, как и словами. Здесь у портрета открывается иная частица его мира, здесь как будто чувствуешь тепло его руки, простое человеческое прикосновение, которое делает людей ближе, а их отношения – доверительнее.
Долго стою на пороге, держась за дверную ручку… Сколько раз его рука бралась за эту ручку, чтобы открыть дверь в свой домашний мир.
Снова убеждаюсь, что существует некая магия пространства, в котором каждый оставляет свой след, который можно почувствовать через много лет и который без слов расскажет о человеке чуть больше, чем его биография и жизнеописания.
…Его рабочий стол, простой деревянный, похожий на верстак мастера, удивляет своим аскетизмом гения, которому абсолютно всё равно, где записать волнующую его душу волшебную музыку сфер. Это его инструмент, как бумага или перо… Но именно он во всем доме привлекает к себе с неимоверной силой, словно хранит какую-то сакральную тайну, излучает неведомую энергию, прикосновение к которой будоражит душу, открывает сердце, заостряет ум. Появляется ощущение, что ты своим мгновением словно вливаешься в его Вселенную, находишься в том самом пространстве, где гениальный Чайковский проживал произведение своей жизни да к тому же рассказал о ней языком музыки так, что каждый, кто «читает» его музыку, не просто понимает, но уже сам проживает то же самое… Вольно или невольно… Сознательно или неосознанно… Целиком или лишь одним звуком, одной интонацией, разбередившей душу.
После этого рабочего стола хочется снова пройти по комнатам. И те же самые фотографии, книги, мебель, немудреную обстановку видишь уже другими глазами… С высоты того пространства его Вселенной, к которой лишь слегка прикоснулся у его рабочего стола.
Конечно, я помню и его концертный рояль фирмы «Бейкер», фотографии близких ему людей, его трость, фонарь-балкончик, где он любил пить чай, партитуры опер его и его любимых композиторов в шкафах, красные маки на большом обеденном столе и дверь на террасу, куда он любил выходить после ужина… Но не это главное. Главное – находиться с ним в одном пространстве, в одних мыслях и чувствах, в одной стране музыки с ее истинными традициями и их воплощением согласно его воспитанию и опыту, в одном миропонимании и в одном отношении к миру, которое он выразил посредством данного ему Богом таланта, а я почувствовала…
Как и более столетия назад в его окно рядом с рабочим столом заглядывает цветущая черемуха. И как и более ста лет назад она извещает о приходе новой весны своими девственно зелеными листочками. Черемуха выманивает в сад, завлекая раскинувшимися зарослями, усыпанными душистыми поцелуями цветов, в которых, несмотря на гудящие за оградой современные дороги, как и раньше, поет соловей.
Его творчество – это, безусловно, музыка высших сфер. А здесь на земле она живет и будет жить миллионами вот таких мгновений-прикосновений на концертах, в театрах, в домашнем кругу и на огромных площадях, в стенах, где он учился и преподавал, и здесь – в Клину, где стоит его рабочий стол, открывающий каждому тайную дверь в его Вселенную – Вселенную Чайковского.
Есть в мире места, которые притягивают к себе загадочностью и непостижимостью. Из них – Невьянская наклонная башня – символ железной империи Демидовых.
Все в ней необычно и таинственно. Сегодня мы воспринимаем ее как знак престижа Демидовских владений. Но с какой целью возводили ее влиятельные хозяева? То ли как сторожевую, то ли – сигнальную… Может быть, для отсчета времени, может, для неких тайных производств… Или некогда в ней заточали неугодных?.. А может, строили вовсе не башню, но по каким-то причинам передумали…
В былые времена в башне располагались заводские архивы и казначейская контора. Была в ней и лаборатория. На среднем этаже есть так называемая слуховая комната, обладающая уникальным эффектом, когда можно слышать в одном углу то, что говорилось шепотом в другом. В одном из ярусов расположен механизм курантов, башенные часы с тремя циферблатами. А на шпице установлены двухметровый флюгер с изображением дворянского герба Демидовых и металлическая держава с лучами-шипами – своеобразный молниеотвод. Есть в башне и тайные комнаты с отдельными входами, и внутренние лестницы, и потайные шахты, поговаривают и о тайных подвалах, где Демидовы якобы отливали серебряные монеты.
И наклон башни таит в себе немало загадок. Уж не по образцу ли Пизанской падающей красавицы построена уральская башня? Хотя за три столетия она не изменила свой наклон ни на один градус.
И сегодня Демидовская башня в Невьянске – одни из самых загадочных памятников не только на Урале, но и во всей мировой истории и культуре.
Уникальной достопримечательностью Урала стала невидимая граница между двумя частями света. Именно здесь переплелись природные и культурные традиции Европы и Азии.
Уральские горы с легкой руки Василия Никитича Татищева стали той виртуальной пограничной вехой, которая разделила материк, объединив страны и народы. Сегодня многочисленные обелиски «Европа–Азия» есть во многих населенных пунктах от северных морей до кавказских гор, но самым первым был тот, что стоит на склоне горы Березовой.
Он был изготовлен по проекту архитектора Карла Турского и установлен осенью 1846 года. Это памятное место посещали великие князья Владимир и Алексей Александровичи, Дмитрий Иванович Менделеев, вельможи и писатели, купцы и ученые, каторжане и мастеровые. За долгие годы сложилась традиция, путешествуя из России европейской в Россию азиатскую, останавливаться у памятного обелиска, превратившегося в пограничный столб с надписями «Европа» и «Азия». Это место посетили почти все высокопоставленные делегации, побывавшие с визитом в Екатеринбурге–Свердловске–Екатеринбурге.
В наши дни по соседству с историческим обелиском установлены колонна «Европа–Азия» и памятный знак в виде стилизованных букв «А» и «Е».
Здесь всегда людно, сюда приезжают туристы постоять одновременно в Европе и Азии, здесь отмечают знаковые моменты в своей жизни все от мала до велика, сюда стремится каждый, чтобы увидеть уникальное место, где Европа встречается с Азией.
